Чернобыль: 38 суток в тени реактора. Владимир Самошук о том, как 20-летние парни спасали мир

Это не просто интервью, а психологический портрет человека, который в 23 года оказался один на один с радиацией. Майор милиции Пинского ГОВД в отставке Владимир Самошук о том, как Чернобыль разделил жизнь мира на «до» и «после».

Май 1986 года в Пинске был необычайно жарким. 23-летний сержант милиции Владимир Самошук, как и сотни его сверстников, еще не знал, что этот май разделит его жизнь – как и историю всей нашей страны – на «до» и «после». Сегодня он вспоминает Чернобыль, те 38 суток в Зоне, глядя на своих внучек, и в его голосе слышится не столько героизм, сколько глубокая человеческая мудрость.

Командировка в неизвестность

– Владимир Алексеевич, 1986 год. Вам всего 23. Как вы узнали, что отправляетесь туда, где только что произошла крупнейшая катастрофа?

– Нас подняли по тревоге. Сказали прибыть в отдел, взять с собой «паёк», чтобы еды хватило на три-четыре дня. Нас было 12 человек – все молодые парни из Пинского городского отдела милиции. Посадили в автобус, повезли в Брест. Знаете, что было самым странным? Нас сразу переодели. Сняли милицейскую форму и выдали обычные серые спецовки, похожие на те, в которых рабочие на заводах ходят. Только фуражки и ремни остались.

Мы ехали колонной – три автобуса со всей области. Никто ничего не объяснял. Мы, молодые, перешучивались, думали: «Ну, командировка и командировка». Только когда въехали в Гомельскую область, один офицер обронил: «Едем охранять зону аварии».

Сияние смерти

– Первое впечатление от Зоны – оно какое? Было ли предчувствие беды?

– Поселили нас в школе поселка Комарин. Двухъярусные кровати, дисциплина. И сразу – на службу. Нам объяснили: взорвался реактор, нужно выселять людей, охранять их имущество.

Знаете, что врезалось в память? Какой-то фантастический, нереальный контраст. Середина мая, все цветет, красота невероятная! Но трава... она как-то странно блестела. Такой неестественный, пугающий блеск от радиации. Мы же тогда не понимали, что это. Но организм чувствовал: во рту постоянно сохло, пить хотелось невыносимо. Ребятам становилось плохо уже через пару дней. Да, нам выдали спецзащиту. Были респираторы, но они становились зелеными буквально за час. А менять их было не на что. Так и ходили...

«Мне вас жалко»: встреча с профессором

– В то время мало кто осознавал масштаб беды. Был ли момент, когда вы почувствовали, что всё гораздо серьезнее, чем кажется?

– Был. В первые же дни мы встретили на одной из станций профессора. Это был старенький дедушка, какой-то известный академик, который работал на этих станциях. Мы смотрели на него и нам было его по-человечески жаль: такой почтенный возраст, а он здесь, в этом кошмаре.

А он посмотрел на нас – 20-летних пацанов – и говорит: «Ох, ребятки... Как же мне вас жалко». И в этих словах было столько горечи, столько понимания того, что нас ждет в будущем. Мы сами тогда еще не понимали этого. Мы жалели его за старость, а он нас – за нашу молодость, которую мы оставляли там, в радиации. Это врезалось в память на всю жизнь.

Зона безмолвия и мародеры

– Ваша задача была – охранять общественный порядок. С чем пришлось столкнуться в пустых деревнях?

– Это было похоже на фильм ужасов. Людям говорили: «Берите только документы, через два-три дня вернетесь». А ведь никто не вернулся, но тогда было важно работать быстро. В домах осталось всё: иконы, фотографии, скотина в сараях.

В зону ринулись мародеры. Они знали, что в квартирах добро, а хозяев нет. А мы были без оружия! Первая партия патрулей – только с голыми руками. Задерживали грабителей, караулили магазины без сигнализаций. А вокруг – волки и лисы. Они почуяли легкую добычу, бросались на оставленных кур и гусей. Страшновато было: пустые улицы, тишина, и только зверье рыщет.

– А люди? Оставались ли те, кто наотрез отказывался уходить?

– Старики. Это самая большая боль. Они не понимали, что такое радиация. «Как я брошу дом? Как я оставлю корову?» Мы находили их в подвалах – они прятались от милиции, чтобы их не увезли. Когда начинали с ними говорить, они плакали. И мы вместе с ними. Видеть слезы человека, который навсегда закрывает дверь родного дома – это урок, который не забудешь.

Цена, которую не измерить

– Был ли момент, который стал для вас переломным, самым страшным?

– Самое страшное случилось не там, а когда я вернулся. Попал в больницу в Пинске – здоровье пошатнулось. Со мной в палате лежал коллега, мой товарищ, с которым мы вместе были в Зоне. Днем мы с ним еще разговаривали. На следующее утро спрашиваю у медсестер – перевели? Нет, оказывается, ночью его не стало.

Я пошел на похороны. Стоит гроб, а над ним плачет его трехлетний сынишка... Вот в этот момент я осознал всю тяжесть того, что произошло. Многих ребят, с которыми мы тогда ехали в том автобусе из Пинска, уже нет в живых.

Завещание мирного неба

– Владимир Алексеевич, если бы вы могли вернуться в тот май 86-го, вы бы поехали снова?

– Поехал бы. Не потому что герой, а потому что надо было. Кто-то должен был это делать. Я бы только сказал своей жене и детям, чтобы не так сильно плакали. Это долг. Не милицейский – человеческий.

– Сегодня вы часто выступаете перед школьниками. Что вы чувствуете, когда смотрите в их глаза? Понимают ли они?

– По-разному. У некоторых в глазах пустота – видимо, дома об этом не говорят. А кто-то слушает так, что боишься слово лишнее сказать. Я хочу им донести одно: цените мирное небо. Мы сейчас живем в удивительное время: магазины полные, на улицах спокойно, в домах свет и тепло. Работайте, учитесь, создавайте семьи. Но помните, как хрупок этот мир. Его нужно беречь не на словах, а сердцем.

беседовала Ирина Водчиц | ПинскМедиа,

фото из личного архива В.А.Самошука